Общество


Поисковик Павел Нестеров: «Господь любит насильников и убийц страдающей любовью»

15:53 28 Апреля 2018 | 5762
Автор: Валерия ПАНАЕВА
Все материалы автора

Директор общественной организации «Поиск детей – Уфа» Павел Нестеров одним из первых бросается на помощь, когда узнает о пропаже человека. Будучи добровольцем, он много сил вкладывает в поиск пропавших. Павел активно сотрудничает с журналистами, однако мало кто знает, чем занимается поисковик в обычной жизни. О церковном хоре, творчестве, противоречиях и особенностях работы поисковиком – в интервью ProUfu.ru.

Поисковик Павел Нестеров: «Господь любит насильников и убийц страдающей любовью»
Фото: личный архив Павла Нестерова

Через поиск пропавших – поиск себя

– Вы занимаетесь поисками с 2013 года. Деятельность организации началась с вас?

– Организацию по поиску пропавших создали Сафар Тагаев и Елена Каримова. Это обычные горожане, которым небезразлична судьба пропавших. Сафар занимается радиоэлектроникой, у Елены ребенок, но она помогает, чем может. По Башкирии в каждом городе организацию представляют 3-4 человека – руководитель и его помощники.

– Два года назад в интервью нашему изданию вы говорили, что пришли к поискам, потому что «скучно было жить только ради себя»…

– Мое мнение каждый раз меняется, но при этом не исключает всего остального. Это новое понимание. Новые грани. Сначала я видел только религиозные моменты в этом, но потом произошла беда с моим другом, по сути, по моей вине. Я вовремя не позвонил его отцу, а друг просил этого не делать. Я не выдал друга, и вскоре его нашли погибшим. Вообще человек никогда не действует только по одной причине. Я сейчас это осознаю, и это мне позволяет увидеть что-то новое, искать новые возможности – к примеру, делать ориентировки на пропавших прямо в телефоне.

– А есть какая-то статистика, сколько человек пропали за прошедший год?

– В среднем в прошлом году в Башкирии пропали около 60 подростков в возрасте до 18 лет – от пропадающих впервые и до тех, кто постоянно пропадает. Взрослых в прошлом году пропало больше 100 человек. Причины разные – злоупотребил алкоголем, ушел за хлебом и не вернулся, или просто уехал на заработки в другой город и не сообщил родным. Конечно, мы пишем не обо всех случаях – иногда полиция справляется самостоятельно.



– А в каких не справляется?

– Сложно сказать. Наверное, тогда, когда требуется большое количество людей, которые могут посмотреть на ситуацию со стороны.

– То есть, когда пропадает человек, они работают так же, как и поисковая команда?

– Конечно, особенно, когда исчезают дети. В целом, у меня к органам претензий по работе нет.

– Сколько людей в настоящее время числятся пропавшими без вести?

– Человек 10-12, они пропали давно – в 2012-2013 годах. Но есть такие, которые нашлись, спокойно живут, но не знают, что их кто-то ищет. Ну, бывает.

– Просто я задумалась, почему, например, я не могу найти в себе силы заниматься поиском людей, а у вас они есть… Значит, это какие-то личные причины…

– Естественно, куда без них. А вообще это призвание. Каждый должен находиться на своем месте – неважно, что он делает и чем он занимается. Вот находится человек на посту директора, он на своем месте, даже если ворует деньги. Поставь другого человека на его место – вряд ли он сможет сделать так же хорошо свою должностную работу. Видимо, я просто поставлен для того, чтобы заниматься поисками.

– То есть это опять отсылка к религиозному какому-то объяснению?

– В православии нет понятия «судьба». Но определенный путь, выбранный человеком, есть. Если путь не вредит никому, то Господь помогает. Поэтому я, видимо, нахожусь на том месте, на котором я нужен. А все вещи, которые мной двигали в какие-то определенные моменты жизни, нужны были для того, чтобы я к этому пришел. Нехило для человека с 9-ю классами образования?!

– 9 классов? То есть школа и всё?

– Дальше не получилось, я пытался. Поступил на токаря, но не доучился. А до этого дважды пробовался на гитарное отделение Училища искусств, но там принимали только «своих». Я успешно прогуливал, играл в переходах, мы потом сколотили группу. Работал грузчиком, в общем, все не так, как у нынешней молодежи, у которой есть цели и стремления.

– Поисковая деятельность приносит какой-нибудь доход?

– Я не представляю, что должно быть внутри у человека, который, например, может попросить у родителей пропавшего денег на поисковую деятельность. Помощь от государства… Не знаю, мы ни разу не встречали никакой помощи. Ничего. Вообще. Единственное, после того, как объявили Год добровольца, Министерство молодежной политики и спорта подарило нам четыре рации – большое спасибо. А так, по большому счету, нам не хватает денег даже на то, чтобы просто выполнять свою работу. Например, заказать автобус и отправить людей на поиски мы не можем… У меня есть основная работа - кровельщиком на заводе. Недавно купил матери жилье и взял большой кредит – при зарплате в 10 тысяч плачу 14 тысяч. Хочу, чтобы она достойно встретила старость.



– А что вам сейчас необходимо для поисков?

– Всё. То, что есть в требованиях любой поисковой организации. Мы сейчас вступили в Национальный центр помощи пропавшим и пострадавшим детям при Президенте России. Надеюсь, мы будем дальше сотрудничать и станем его подразделением. Это будет новый уровень, будем надеяться на поддержку.

– Журналисты вам вообще мешают? Часто им нужны подробности исчезновения людей ради хайпа...

– Не мешают. Иногда я могу ответить, что просто не до этого сейчас. В принципе, я очень положительно к журналистам отношусь. Если пропал ребенок, и там будет мешать резонанс, мы это понимаем и не пишем об этом. Это привлечение внимания к ситуации, в которой мы находимся в непосредственной близости. Если пропал ребенок – я туда вылетаю, даже если у меня ничего нет. Надо будет – на метле поеду. Иногда бывает, что устанавливаешь с ребенком психологический контакт, а тут звонят журналисты… Да и для родителей это очень большой стресс, когда в СМИ пишут после, мол, многодетная семья, что могут забрать ребенка, что мать уволят с работы и прочее. Причин, по которым некоторые вещи не стоит писать, достаточно. У журналистов очень рисковая работа, и я их понимаю. Но в серьезных ситуациях нужна адекватность. Мы знаем лишь какие-то моменты, не все, и очень редко вникаем в суть семейных отношений – для этого нужны психологи.

– А чем тогда поиск взрослого отличается от поиска ребенка?

- Взрослый сам несет ответственность за себя – это важный момент. Ребенок же не может себя защитить, какой бы гениальный он не был. Дети – это приоритет в нашей работе.

– Какие самые распространенные мотивы ухода детей?

– Бывает, ссоры дома, двойку в школе получил и боится родителям сказать, загулялся. Причин много, нельзя сказать, что какая-то из них является основной. Иногда детям хочется движухи, погулять летом до ночи. Это нормальное развитие ребенка. У нас пытаются все завернуть в пакетик, прижать к правилам, везде нужна отчетность. У нас мало человеческого подхода и понимания. Это происходит с разных сторон, и это неправильно. Обвинять только правительство глупо, только органы опеки – тоже.

– Но кто-то же виноват все равно. Откуда-то толчок пошел…

– Это есть. Но они тоже не виноваты. Вот в трагедии в Кемерове обвиняют начальника пожарной охраны. Я считаю, это идиотизм. Конечно, это ответственный человек, но у нас всегда ищут крайнего.

– Тогда кто виноват в трагедии Кемерове?

– Там должны были постоянно работать надзорные органы. И у нас сейчас проводят проверки торговых центров – а какой смысл, почему этого не было раньше? Сейчас пытаться найти виноватого человека бесполезно, но почему нельзя было с момента появления торговых центров проводить проверки, до случившегося. Но у проверяющих есть приказ, поэтому они выполняют свою работу. Это опять вопрос о бюрократии и отчетности. Мы стоим на месте. При всех этих проблемах я не скажу, что у нас все сильно плохо. У нас много вещей, которые в той же Европе запрещены. Касательно детей, например. Там ребенка могут забрать буквально за то, что его отшлепали по попе. Но при всех минусах и плюсах я все равно люблю свою страну.

– Как нужно воспитывать детей, чтобы они не пропадали?

– Другом быть. Об этом и говорят профессиональные психологи. У меня есть две знакомые, мне нравился подход их мамы. Ради дочерей она набила татуировку дракончика и сделала ирокез, слушала музыку, которая нравилась их дочкам, пусть даже она ей была не по вкусу. Благодаря этому они поняли друг друга и очень дружны сейчас. Важно, каким духом дышит семья. Своими эгоистичными интересами или неумением понимать… Каков дух семьи, таким и будет воспитание. Мне так кажется.

– Но обычно дети не очень хотят раскрывать все карты перед родителями – особенно в переходном возрасте...

– Некоторые из педагогов задаются вопросом: если у ребенка нет бунта внутри, то нормально ли он развивается вообще? У нас опять же все в жизни пытаются упаковать. Нереально это сделать. Бунт – это перелом взглядов, понятий, вхождение в новые понятия. Важно их правильно преподнести. Секреты у ребенка, конечно, должны быть. Но родитель не должен развивать ребенка по своим правилам. Где же тогда будет его личное творчество? Популярные в наше время кружки могут помочь выявлять интерес, но должно быть свое развитие. В 5-6 лет ребенку нужно детство, он должен играть и развлекаться. Иначе он может потерять интерес к жизни.

– Вас в семье четверо. Как вас воспитывали, ограничения какие-нибудь были?

– Все было обусловлено жизнью. Но нас ни к чему не принуждали и не заставляли. Я сам все понимал. Мать приводила меня в кружок кулинарии, где я за пару дней взял оттуда то, что мне нужно. На кружке гитары я остался сам – мне самому это было интересно. Поэтому нужно смотреть, чем интересуется ребенок. Абсолютной свободы при этом тоже быть не должно – она может стать условием для безнравственности. К тому же, это опасно. Нужна золотая середина.

– Как вы бы воспитывали своего ребенка?

– Я не знаю. По тем законам, которые у нас есть. Я бы ко многим вещам относился спокойно, но не безразлично. Это разные вещи.

– А если ребенок сам расценит спокойствие как то, что он тебе не нужен?

– Дети – очень чувствительные люди. Они могут различать, чувствуя это на интуитивном уровне.


О музыке, роке и церковном хоре

– У вас есть своя рок-группа. Расскажете о ней?

– Это постоянно появляющиеся и исчезающие проекты, скажем так. Последний, «Нико», был создан перед Международным днем пропавших детей в 2016 году. Мы выступили с песней, посвященной пропавшим без вести. У нас близняшки-гитаристки и незрячий клавишник. Все они учатся в Училище искусств, а познакомился я с ними через православие. У нас уже есть восемь песен.

– Песни все такие минорные, не о любви.

– Да ладно, послушайте треки Дельфина. Понимаешь, творчество человека определяет его самого. У меня когда-то зародилась возможность писать. Если надо это кому-то – слава Богу, люди будут развиваться в каком-то смысле вместе со мной, если нет – дойдут до этого потом. Мне все равно, будут знать обо мне как о музыканте или нет. Заниматься творчеством для того, чтобы прославиться – неправильно. Если человек хочет прославиться – он становится Киркоровым. Если цель творчества творчество – то человек становится Дельфином, Цоем, Земфирой, в конце концов. Я вот даже комментарии в соцсетях не читаю.

– А как же обратная связь? Это же реакция публики.

– Сидеть и листать миллионы комментов, открывать каждую страничку - времени не хватает на это. Интернет, прежде всего, нужен для людей, чтобы им помочь, ну и для создания музыки. Я создаю свои песни на телефоне. Чтобы написать композицию, надо напрячься. И это интересно, насколько получится сумасшедшей мелодия. Я могу орать, прикалываться, но при этом у меня получаются минорные композиции. Душа такая.


– Давно сами тексты пишете?

– Первый стих написал в 4 классе. Он был посвящены матери, тогда она работала на почте. Я прочел стих на общем собрании. Все читали Пушкина, а мне хотелось свое, потому что мне постоянно надо куда-то двигаться.

– Творчество помогает разгрузиться после поисков?

– Оно помогает разгрузиться от всего.

– А еще я слышала, что вы поете в церковном хоре…

– Да, в Семеновском храме Уфы. Пою первым тенором, хотя мне всегда нравился бас. Мне это очень нравится – религия ведь в сфере моих интересов. Это тоже развитие.

– Как давно пришли к религии?

– Лет 10-11 назад. Я отучился на православных богословских курсах. Как-то само собой сложилось всё. Начались беды – и я почувствовал необходимость, что мне это надо. В православии я вижу выход для себя из многих ситуаций.

– Например?

– Вот есть проблема. Я прихожу в храм, и появляются варианты ее решения. Ну не возникает их в других местах или ситуациях. Вот так.

– А как в вас сочетается православие и мат?

– А [Роскомнадзор] знает! А если честно – это плохо, я не сторонник мата, но само вырывается. Богу все равно, материшься ты или нет. В священном писании есть такие слова: «Сын, дай мне сердце твое». И эта фраза говорит, что Богу нужно от человека. Богу не нужна внешняя, показная покорность, дело в стремлении к нему, вне зависимости от того, чем занимаешься. Господу нужны все, он всех любит.

– Даже педофилов, насильников и убийц?

– Господь их любит страдающей любовью. Как мать, у которой сын - убийца. Я думаю, такая любовь приобретает другой окрас. Вообще православие – это как-то самопожертвование. Если человек не готов жертвовать, значит, он не готов прийти к религии.

– А чем вы могли бы пожертвовать?

– Не знаю. У меня как-то все по-другому складывается. У нас почему-то принято, что православие – это всегда страдание. Жертва не говорит о страдании. Временем можно пожертвовать. Ведь большое заключается в малом – подойди к нищему, подай ему. Даже если он купит на эти деньги водку. Важно лишь то, куда ты стремишься и в каком направлении движешься. 

ПОДЕЛИТЬСЯ

Нашли ошибку в тексте?
Выделите ее и нажмите CTRL+ENTER

Читайте нас в


Новости партнеров


Загрузка...


Спецпроекты


Тесты




Газета BONUS


Карточки



Афиша




Газета BONUS



Опрос




Происшествия




Сексуальная пятница